Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
20:55 

Отчаянный пафос

Мыслящая Ртуть
Мы построимъ свою собственную Петербургскую Имперiю с шахматами и барышнями!
Скоро по дневнику я стану отслеживать нелегкий путь творца - по глухим старым локусам, пройденным запыленными ногами, по обжитым за долгую стоянку домам на перепутьях, по пустым и людным дорогам да по лесам потустороннего мира.

Конечная станция все равно - инфернальный Петербург. Нет словосочетания, за которое я бы так цеплялся. Инфернальный, высвеченный тускло-зелеными ртутными фонарями, контурный, мертвенно-живущий какой-то своей жизнью, в тонких материях. Петербург чуждой ночи, ПетроградоЛенинград моей памяти. Все тобой начинается и тобой кончается.

Я хочу рисовать картину, раскладываю на палитре краски, обмакиваю кисть в густой цвет, роняю капли на бумагу. Хочу нарисовать проклятое полотно так, чтобы оно лучилось насыщенным цветом, приглушаю тени, вывожу абрисы, бросаю в глаза плакаты двадцать третьего и прожектора сорок первого. Полотном моей мечты была панорама, широкий Невский трезубец, омываемая холодным морем, овеваемая лютым ветром Стрелка, златой шпиль библиотеки и металл армиллярной сферы.
Неверно. Потому что я - не художник по натуре.

И, отбросив к Сатане лирику, анализировать-анализировать, единственное, что я умею. Мне необходимо довести картину до совершенства, все равно - мытьем или катаньем, замысловатыми вычурными деталями или лаконизмом. Мне нужно создать инфернальный Петербург, и пусть это считается целью.

И единственный материал, которым я располагаю для раздумий - два стихотворения, начало и конец моей работы, квинтэссенция мысли, от которой в моем воображении и рисуется такой город, какой необходим.

Для моего двадцать третьего:
...Ленинград!
Я еще не хочу умирать!
У меня еще есть адреса,
По которым найду [мертвецов] голоса!
Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок,
И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных...


Для моего сорок первого:
Асфальтовые реки пересекая вброд,
Я вижу, как за мной на пол шага бредет
Моя смерть.
Бредет за моей спиной...
Покупая хлеб к семейному столу,
Я вижу висящий паутиной в углу
Мой голод.
И он наблюдает за мной...
Город полон озябших людей,
За ними протекают вереницы смертей,
Их много.
За каждым из людей своя...
За месивом дождей, фонарей, кутерьмы,
Холодное дыханье наступающей зимы,
И где-то
В сыром тумане потерялась я...


Блокаде достаточно черной туши на белизне бумаги.

Вот самое-самое главное, филигранное:
И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных...

и
Я вижу висящий паутиной в углу
Мой голод.
И он наблюдает за мной...


И это - картины. Это - не мое красочное полотно, что я неумело вырисовываю мягкой кистью, это штрихи карандаша, это пятна туши. Это, если подумать, дверная цепочка и серая паутина. Это ничто и все. Это человек ждет ареста, шевеля, глухо, чтобы не звякнула, тяжелой железной цепочкой, слушая гулкие шаги на пустой ночной лестнице, это еще есть хлеб в магазинах, но тень голода уже крадется за нами, скоро он выползет из паутины и потянется членистыми лапами, скоро придет зима 41-го...

К черту батальное полотно, к Сатане палитру! Моим бытовушным миром правят детали, создающие портрет эпохи, а эти песни созданы Деталями! Отличить деталь от Детали - задача, решение которой принесет мне покой. Это сложный кеннинг, многоступенчато свернутая данность, увеличивающая, как лупа, ту Деталь, что тянет за собой ряд понятий и ассоциаций. Дверная цепочка - кандалы - аресты - давящее ожидание... Образы, сложенные, как матрешка, в единый образ - маленький, но звучный.

Преобразуя все вышесказанное в казенные слова цели, я получу стройную формулу: Я должен находить в тексте не в меру патетичные сцены, раскрашенные чересчур яркими красками, и сворачивать их до четкой, понятной, небольшой Детали, которая повлечет за собой, как нить, раскрытие всех остальных образов. Именно такие "несвернутые" сцены и зудят где-то на краю сознания, засаживаясь, как заноза, "бьют в висок" и "наблюдают" исподтишка. Мандельштам вплелся намертво, обвил кандалами, Tower Rowan показали блокадную зиму в чистоте ее безжизненной белизны, инфернальный Ленинград то встает, то осыпается черными контурами.

Я нашел свою главную задачу.

И это одна из самых редких в моей жизни тем, где я не скрываю пафос, где не зажимаю патетику. Это - жизнь моя, душа, сердце. Юмор не пробьется через восторг.

А задача сложная.

Вы меня понимаете, друзья мои?

@музыка: Tower Rowan - Веселая покойницкая

@темы: - Всемирная Сеть -, - Мушка моя алярмовка! -, - Даешь растекание белкою по древу! -, - Активация личного бредогенератора -, - Слово "тоттмейстер" застолблено до нас -, - И все-таки трава - наркотик -, - Песенное -, - Прогулки по Темной Стороне -, - У любви острые зубы и длинные руки -

URL
Комментарии
2012-07-02 в 16:11 

Лайверин
Лети, душа моя, на свет, лети на волю. Моя свобода - это миф, мечта рабов.(с)
Вы меня понимаете, друзья мои? Да. Тысячу раз да. Потому что только один раз видела этот непостижимый город, но оставила там часть своей души.

2012-07-04 в 18:10 

L. Dahlmann
Lebe hell, stirb schnell!
Читала, затаив дыхание.
инфернальный Петербург
Именно такой он у тебя и получился *_*

   

Прекрасные мысли, развешанные на стенах

главная